Цитата:
flib../b/691425 - Антинаучная физика - Никонов
Глава 2. Обработка металлов давлением
/// в понедельник я пришел на завод, ко мне подошел начальник ЦЗЛ и сказал:
– Александр! Мы твои должники, все, что от нас надо, мы вам сделаем…
И если раньше своими силами я успевал за время командировки сделать 2–3 эксперимента и потом в течении трех недель обрабатывал результат, то теперь я делал 50 экспериментов и их результаты вся ЦЗЛ обрабатывала в течении трех дней.
Это была огромная база данных! Гигантская! И каких данных! Рентгенография, кристаллография, микротвердость и даже электронная микроскопия, а последнего добиться тогда было практически невозможно – очередь стояла на электронные микроскопы, редки они были в Союзе… Но главное даже не это!
А то, что мне позволили на их станах ХПТС[38], на которых завод имел право только цирконий катать, экспериментировать на нержавеющей стали, титане, алюминии, алюминиево-магниевых сплавах. Спрашивается, откуда я брал эти сплавы и металлы? Дело в том, что я ездил еще в Самару на металлургический завод, где тоже проводил эксперименты. Но там месяцы потратишь, а результат – пшик, в то время как в Глазове у меня был «свой» завод и целая ЦЗЛ «в подчинении». Поэтому я обычно брал чемоданы заготовок из спецсплавов с собой в поезд и вез в Глазов, проносил их через спецохрану завода – это ж секретный ящик, как и все почти в СССР! – и делал все эксперименты там. Поэтому у меня были данные не только по цирконию, но и по нержавейке, титану, молибдену, алюминию, магнию, ниобию.
Так и это еще не все! Мне удалось сделать даже шлифы из самого очага деформации, что почти невозможно, поскольку этого никто не разрешает. Ты представляешь, что это такое – идет прокатка, а мы останавливаем стан, разбираем его (!) и вытаскиваем недопрокатанную заготовку. То есть мы как бы останавливаем время – фиксируем материал во время течения, режем и смотрим под микроскопом. Этого практически никто никогда не делал. Вернее, делал в Днепропетровске один доктор наук, потому что за ним стоял весь завод. И я сделал – простой московский аспирант-первогодок!
В итоге мои добрые коллеги из института меня обворовали – просто украли тысячи фотографий и шлифов. Этого уникального материала, который никто бы никогда не добыл в такие сроки и с таким разнообразием, хватило бы на двадцать докторских диссертаций, а не на одну мою кандидатскую, поэтому не удивительно, что его украли. Но к счастью, я успел все зафиксировать и подтвердить ту самую закономерность, на которую ранее обратил внимание – два раза в месяц парадоксальный всплеск всех показателей разной природы – механических, физических, электрических…
Инновационность моего метода состояла еще и в том, что я решил поменять парадигму рассмотрения процесса. У нас по сей день действует механическая теория, то есть твердое тело воспринимается как совокупность многих маленьких тел-кубиков, а дальше действуют законы Ньютона. А я решил применить термодинамическую теорию бельгийского физика с российскими корнями Ильи Пригожина, который занимался вопросами самоорганизации. Я стал рассматривать замкнутую систему с независимыми параметрами и меняющимися операторами. Этот прорывной метод удобнее, когда тебе надо объяснить, почему при классической деформации в 67 % происходит разрушение, а при трехстороннем сжатии ты достигаешь 70-и, 80-и процентов, а один раз у меня было на цирконии 93 % деформации – и без разрушения.
Короче, мне были нужны объяснения, почему вдруг дважды в месяц случаются странные числовые выбросы. И однажды меня буквально осенило – это же лунные циклы!
Но как лунные циклы могут влиять на прокат? И тем не менее совпадение было полным – самый большой всплеск был в полнолуние, а маленький – в новолуние, и так каждые 14 дней. Меня это дико возбудило!
У меня был допуск, и я пошел в Ленинскую библиотеку поискать в спецхранах что-нибудь про это. И наткнулся на астрологические трактаты, работы Чижевского. Тогда все это было для советских людей в новинку, поэтому я начал какие-то вещи конспектировать[39].
39 О работах доктора наук Симона Шноля с кафедры биофизики физфака МГУ в области «биофизической астрологии» вы можете прочесть в моей книге «Невозможное в науке». Шноль экспериментировал как с биоматериалом, так и с чисто физическими системами и пришел к аналогичным выводам: астрономические циклы влияют на разброс результатов в любых опытах. А стало быть циклы не могут не влиять и на те биохимические реакции, которые проходят у нас в мозгу и называются мышлением.
А потом, сделав диссертацию досрочно – не за три года, а за полтора, поскольку мне помогала целая ЦЗЛ, я вышел на предзащиту. Встал и честно рассказал, почему у меня именно такие значения деформации и выбросы параметров – это влияние лунных циклов! После чего мне заявили, что все это – бред сумасшедшего, что только психбольной может заявить, будто Луна влияет на прокатный стан. И послали меня на хер.
Я настолько обиделся, что вышел из института и пошел, куда глаза глядят. Иду по Ленинскому проспекту в никуда и думаю: вот же сволочи, даже вникнуть не захотели, а у меня ведь все корреляции подсчитаны!
Дошел я до площади Гагарина, пересек ее и вдруг вижу надпись на здании «Институт металлургии имени Байкова Академии наук СССР». А дай-ка, думаю, зайду! Охраны нет, зашел. Иду по пустым коридорам, вдруг вижу – один кабинет открыт. В кабинете два человека – пожилая женщина и какой-то мужик. Они спрашивают: молодой человек, ты чего здесь делаешь, кто тебя сюда пустил?
– Да вот, – говорю, – зашел поинтересоваться, нет ли здесь людей, которые разбираются в металлургии?
– А ты откуда?
– Из МИСиСа.
– Знаем такой. И что тебе надо?
– Я тут работу сделал, но там одна часть посвящена самоорганизации в металлах по Пригожину, и я не знаю, кому ее дать почитать.
И вдруг эта женщина говорит: давай мне! Ну, я им и оставил. И ушел. И забыл. Успокоился, думаю, ну, ладно, хрен с ними, не буду ничего ни про самоорганизацию, ни про Луну говорить, буду в диссертации объяснять, как все объясняют – в соответствии с решениями партийного съезда, что называется.
А через месяц меня вызывает ректор:
– Толмачев, у нас с тобой всегда проблемы!
Оказывается, в МИСиС пришло письмо из Академии Наук, из Байковского института о том, что к ним в руки попала работа аспиранта Толмачева, посвященная тому-то и тому-то, работа потрясающая, перспективная, интересная, абсолютно прорывная… Слушая это, я прямо воспрял духом! А ректор вдруг говорит:
– Ты чего ж, сука, делаешь? У тебя закрытая работа, а ты рассекретил ее, ты достоин, тварь, чтобы тебя закрыть.
Меня даже хотели из комсомола пинком под жопу выкинуть, но потом успокоились. А еще через месяц пришло письмо с биологического факультета МГУ, текст примерно такой: ректору МИСиС, нам досталась одна из глав диссертации вашего аспиранта Толмачева по самоорганизации в неживой природе, а мы сейчас проводим эксперименты на живой, по растениям, у нас все то же самое получается, что и у него, нельзя ли прислать всю работу Толмачева целиком?.. И опять меня взгрели за утрату секретности.
Но я уже понял, что в этих космических циклах, то есть в астрологии, что-то есть, раз они влияют и на неживую природу, и на живую. И потому после прочитанных книг из спецхрана я просто стал наблюдать за людьми. Данные-то я анализировать привык… Едешь в командировку, делать нечего, сидишь в плацкартном вагоне и говоришь с людьми, записываешь в тетрадочку.
Так что можно сказать, я в астрологию влез через живую статистику: у каждого человека есть некие всплески в жизни, знаковые события, которые он четко помнит, я стал эти всплески записывать в тетрадочке у себя – вот Вася Пупкин из поезда такого-то, он тогда-то родился, тогда-то женился, тогда-то у него произошло в жизни знаковое событие. И тоже вырисовывались определенные закономерности…
Но на этом история с диссертацией не закончилась. Для того, чтобы выйти на защиту и предзащиту, мне нужно было пройти некоторые бюрократические процедуры – сдать диссертацию ученому секретарю, чтобы она проверила публикации, заключения, внедрения и всякие иные формальные требования к диссертации. И эта формальная процедура самым парадоксальным образом оказалась вторым моим шагом в мистериальные круги!.. В общем, в конце 1987 года я пришел в кабинет к ученому секретарю нашего института Татьяне Ащиной и сказал, что я сделал диссертацию. Дальше произошло то, чего я никак не ожидал.
Она небрежно швырнула мою диссертацию на стол, закрыла дверь, поставила меня к двери спиной и сказала:
– Смотри на меня!
Я уставился на ученую женщину. Ащина достала из стола две проволоки, изогнутые буквой «Г» (потом я узнал, что они называются рамками, а тогда все всем было в новинку) подходила ко мне, отходила от меня и все время приговаривала:
– Ох, ты смотри, какой!.. Ты откуда такой взялся?
– Кафедра ОМД.
– Ага, ага… Завкафедрой там Потапов ведь? А научный руководитель у тебя кто?
– Шейх-Али.
– Угу, угу… Понятно, понятно… Парень, ты иди пока, тебе позвонят.
Ладно, думаю, спорить не буду, ведь если ученый секретарь не подпишет бумагу, просто не выйдешь на защиту. И долго ждать не пришлось. Вечером того же дня произошло следующее. Позвонили на кафедру, а я был в дальнем корпусе, который возле Горного института, прибежал к телефону, мне говорят: вы должны явиться к ученому секретарю сегодня. И хотя это было довольно поздно вечером, разумеется, я явился.
Ащина велела мне сесть в машину. Я сел в ее «Жигули», мы приехали на набережную неподалеку Смоленской площади – туда, где раньше был индийский магазин «Ганг», к полуподвальному помещению во дворе. У входа стоял охранник в штатском без всяких опознавательных знаков с короткоствольным автоматом Калашникова. Это в 1987-м году-то! Охранник на меня строго посмотрел, и Ащина коротко бросила: «Он со мной!»
Я понятия не имел, куда и зачем мы идем. Помещение, кстати, не очень походило на подвальное, потому что высота потолков была выше двух метров, скорее, оно напоминало большой школьный класс. И в этом классе за партами сидело около тридцати мужчин и женщин самого разного возраста. А впереди стояли доски с мелками. За преподавательским столом сидел огромный дядька в очках с роговой оправой, наполовину лысый, наполовину лохматый. Потом-то я узнал, кто это такой. А тогда Ащина просто сказала:
– Учитель, я его привела.
Он посмотрел на меня:
– Ты кто?
– Александр Толмачев.
– В угол иди!
Я пошел в дальний угол и сел нам на стул метрах в десяти-пятнадцати от них. Этот в роговых очках, предводитель ихний, взял мел и нарисовал на доске фигуру человека, после чего обратился ко всем:
– Кто будет Сашу диагностировать?
Встает моя Татьяна Ащина, подходит к доске и проводит ладошкой по силуэту этого нарисованного мелом человечка. Сверху вниз. И я вдруг чувствую, как по мне сверху вниз ливанула горячая волна! Меня словно утюгом прогладили! Ох, ты ж, думаю, как интересно…
– Ну, что? – Спрашивает этот Учитель.
– У него есть «пробки», – говорит Ащина.
– Хорошо, – кивает Учитель. – Кто его править будет?
И тут встает такая огромная бабенция… Во мне 193 сантиметра, а она, наверное, на голову выше меня и шире в плечах раза в два. И ручищи, как две мои ладони. Подходит ко мне и говорит:
– Вставай, наклоняйся!
Как? Куда? Вот сюда!.. Встаю, ложусь животом на парту, задница торчит, ноги согнуты. Она берет и одной своей ручищей давит мне на череп, а указательный палец второй руки засовывает мне прямо сквозь штаны в задницу! Большой палец при этом кладет на копчик и дергает! У меня было ощущение, что у меня выдернули позвоночник! Звезды из глаз полетели!
– Пробок больше нет! – Громогласно заявила бабища и взяла меня за руку. – Садись пока сюда.
Я сел снова на стул, голова кружится. Ащина опять подходит к доске и также ладошкой по нарисованной фигуре проводит. И меня опять жаром сверху вниз как будто из раскаленной печи обдало!
Дальше меня подсадили к «классу» в первые ряды, и моя задача была – слушать. Оказалось, я нахожусь в школе знаменитого философа и психолога члена-корреспондента Академии наук СССР Спиркина, который в свое время организовал школу по изучению людей с необычными способностями… Я, кстати, кандидатский минимум сдавал по его учебнику марксистско-ленинской философии[40].
40 Спиркин Александр Георгиевич – советский и российский философ, доктор философских наук, член-корр АН СССР. Родился в 1918 году. При Сталине, как и положено, отсидел. В советское время участвовал в передаче «Очевидное-невероятное». В 1979–1984 годах заведовал лабораторией биоинформации при Обществе радиотехники, электроники и связи имени А. С. Попова. Утверждал, что биополе излучается живой системой и может существовать даже после ухода человека. И якобы по этому отпечатку, оставшемуся в пространстве, о человеке можно многое сказать. Разрабатывал философско-психологическую концепцию сознания и самосознания. Но так до конца и не разработал, потому что не знал физики в достаточной мере. Поэтому ждите третью книгу моей трилогии «Квантовая механика и сознание».
В общем, с того дня раз в неделю Ащина брала меня и везла на своей машине в эту школу Спиркина, в которую приходили и военные, и гражданские, и врачи, и инженеры, и ученые… самые разные люди. Вот там я убедился – то, что я раньше считал лютым бредом и шарлатанством, существует на самом деле! Они приводили больных людей, ставили им вот таким вот дистанционным образом диагноз и лечили – руками. Это было для меня настоящим открытием и отчасти шоком! Я туда ходил целый год, после чего Ащина сказала, что мне уже достаточно…
Для меня этот год оказался в мировоззренческом отношении переломным. Ведь тогда еще никто не знал, кто такой Глоба, не было еще никаких Кашпировских и Чумаков – они все пришли в конце 89-го-начале 90-го. А в 1987-м была еще полная эзотерическая целина».
Глава 3. Распахивая целину
К сожалению, многие яркие, цветные, забавные, заставляющие тепло улыбаться, а равно трагичные моменты из удивительной жизни Александра Толмачева я вынужден опускать, иначе эту книгу раздует до невообразимости. Да и не обо всем пока можно рассказывать: Саша был свидетелем и участником таких политических и экономических событий, действующие лица коих живы и при власти, что разговор о них я бы назвал преждевременным.
Глава 2. Обработка металлов давлением
/// в понедельник я пришел на завод, ко мне подошел начальник ЦЗЛ и сказал:
– Александр! Мы твои должники, все, что от нас надо, мы вам сделаем…
И если раньше своими силами я успевал за время командировки сделать 2–3 эксперимента и потом в течении трех недель обрабатывал результат, то теперь я делал 50 экспериментов и их результаты вся ЦЗЛ обрабатывала в течении трех дней.
Это была огромная база данных! Гигантская! И каких данных! Рентгенография, кристаллография, микротвердость и даже электронная микроскопия, а последнего добиться тогда было практически невозможно – очередь стояла на электронные микроскопы, редки они были в Союзе… Но главное даже не это!
А то, что мне позволили на их станах ХПТС[38], на которых завод имел право только цирконий катать, экспериментировать на нержавеющей стали, титане, алюминии, алюминиево-магниевых сплавах. Спрашивается, откуда я брал эти сплавы и металлы? Дело в том, что я ездил еще в Самару на металлургический завод, где тоже проводил эксперименты. Но там месяцы потратишь, а результат – пшик, в то время как в Глазове у меня был «свой» завод и целая ЦЗЛ «в подчинении». Поэтому я обычно брал чемоданы заготовок из спецсплавов с собой в поезд и вез в Глазов, проносил их через спецохрану завода – это ж секретный ящик, как и все почти в СССР! – и делал все эксперименты там. Поэтому у меня были данные не только по цирконию, но и по нержавейке, титану, молибдену, алюминию, магнию, ниобию.
Так и это еще не все! Мне удалось сделать даже шлифы из самого очага деформации, что почти невозможно, поскольку этого никто не разрешает. Ты представляешь, что это такое – идет прокатка, а мы останавливаем стан, разбираем его (!) и вытаскиваем недопрокатанную заготовку. То есть мы как бы останавливаем время – фиксируем материал во время течения, режем и смотрим под микроскопом. Этого практически никто никогда не делал. Вернее, делал в Днепропетровске один доктор наук, потому что за ним стоял весь завод. И я сделал – простой московский аспирант-первогодок!
В итоге мои добрые коллеги из института меня обворовали – просто украли тысячи фотографий и шлифов. Этого уникального материала, который никто бы никогда не добыл в такие сроки и с таким разнообразием, хватило бы на двадцать докторских диссертаций, а не на одну мою кандидатскую, поэтому не удивительно, что его украли. Но к счастью, я успел все зафиксировать и подтвердить ту самую закономерность, на которую ранее обратил внимание – два раза в месяц парадоксальный всплеск всех показателей разной природы – механических, физических, электрических…
Инновационность моего метода состояла еще и в том, что я решил поменять парадигму рассмотрения процесса. У нас по сей день действует механическая теория, то есть твердое тело воспринимается как совокупность многих маленьких тел-кубиков, а дальше действуют законы Ньютона. А я решил применить термодинамическую теорию бельгийского физика с российскими корнями Ильи Пригожина, который занимался вопросами самоорганизации. Я стал рассматривать замкнутую систему с независимыми параметрами и меняющимися операторами. Этот прорывной метод удобнее, когда тебе надо объяснить, почему при классической деформации в 67 % происходит разрушение, а при трехстороннем сжатии ты достигаешь 70-и, 80-и процентов, а один раз у меня было на цирконии 93 % деформации – и без разрушения.
Короче, мне были нужны объяснения, почему вдруг дважды в месяц случаются странные числовые выбросы. И однажды меня буквально осенило – это же лунные циклы!
Но как лунные циклы могут влиять на прокат? И тем не менее совпадение было полным – самый большой всплеск был в полнолуние, а маленький – в новолуние, и так каждые 14 дней. Меня это дико возбудило!
У меня был допуск, и я пошел в Ленинскую библиотеку поискать в спецхранах что-нибудь про это. И наткнулся на астрологические трактаты, работы Чижевского. Тогда все это было для советских людей в новинку, поэтому я начал какие-то вещи конспектировать[39].
39 О работах доктора наук Симона Шноля с кафедры биофизики физфака МГУ в области «биофизической астрологии» вы можете прочесть в моей книге «Невозможное в науке». Шноль экспериментировал как с биоматериалом, так и с чисто физическими системами и пришел к аналогичным выводам: астрономические циклы влияют на разброс результатов в любых опытах. А стало быть циклы не могут не влиять и на те биохимические реакции, которые проходят у нас в мозгу и называются мышлением.
А потом, сделав диссертацию досрочно – не за три года, а за полтора, поскольку мне помогала целая ЦЗЛ, я вышел на предзащиту. Встал и честно рассказал, почему у меня именно такие значения деформации и выбросы параметров – это влияние лунных циклов! После чего мне заявили, что все это – бред сумасшедшего, что только психбольной может заявить, будто Луна влияет на прокатный стан. И послали меня на хер.
Я настолько обиделся, что вышел из института и пошел, куда глаза глядят. Иду по Ленинскому проспекту в никуда и думаю: вот же сволочи, даже вникнуть не захотели, а у меня ведь все корреляции подсчитаны!
Дошел я до площади Гагарина, пересек ее и вдруг вижу надпись на здании «Институт металлургии имени Байкова Академии наук СССР». А дай-ка, думаю, зайду! Охраны нет, зашел. Иду по пустым коридорам, вдруг вижу – один кабинет открыт. В кабинете два человека – пожилая женщина и какой-то мужик. Они спрашивают: молодой человек, ты чего здесь делаешь, кто тебя сюда пустил?
– Да вот, – говорю, – зашел поинтересоваться, нет ли здесь людей, которые разбираются в металлургии?
– А ты откуда?
– Из МИСиСа.
– Знаем такой. И что тебе надо?
– Я тут работу сделал, но там одна часть посвящена самоорганизации в металлах по Пригожину, и я не знаю, кому ее дать почитать.
И вдруг эта женщина говорит: давай мне! Ну, я им и оставил. И ушел. И забыл. Успокоился, думаю, ну, ладно, хрен с ними, не буду ничего ни про самоорганизацию, ни про Луну говорить, буду в диссертации объяснять, как все объясняют – в соответствии с решениями партийного съезда, что называется.
А через месяц меня вызывает ректор:
– Толмачев, у нас с тобой всегда проблемы!
Оказывается, в МИСиС пришло письмо из Академии Наук, из Байковского института о том, что к ним в руки попала работа аспиранта Толмачева, посвященная тому-то и тому-то, работа потрясающая, перспективная, интересная, абсолютно прорывная… Слушая это, я прямо воспрял духом! А ректор вдруг говорит:
– Ты чего ж, сука, делаешь? У тебя закрытая работа, а ты рассекретил ее, ты достоин, тварь, чтобы тебя закрыть.
Меня даже хотели из комсомола пинком под жопу выкинуть, но потом успокоились. А еще через месяц пришло письмо с биологического факультета МГУ, текст примерно такой: ректору МИСиС, нам досталась одна из глав диссертации вашего аспиранта Толмачева по самоорганизации в неживой природе, а мы сейчас проводим эксперименты на живой, по растениям, у нас все то же самое получается, что и у него, нельзя ли прислать всю работу Толмачева целиком?.. И опять меня взгрели за утрату секретности.
Но я уже понял, что в этих космических циклах, то есть в астрологии, что-то есть, раз они влияют и на неживую природу, и на живую. И потому после прочитанных книг из спецхрана я просто стал наблюдать за людьми. Данные-то я анализировать привык… Едешь в командировку, делать нечего, сидишь в плацкартном вагоне и говоришь с людьми, записываешь в тетрадочку.
Так что можно сказать, я в астрологию влез через живую статистику: у каждого человека есть некие всплески в жизни, знаковые события, которые он четко помнит, я стал эти всплески записывать в тетрадочке у себя – вот Вася Пупкин из поезда такого-то, он тогда-то родился, тогда-то женился, тогда-то у него произошло в жизни знаковое событие. И тоже вырисовывались определенные закономерности…
Но на этом история с диссертацией не закончилась. Для того, чтобы выйти на защиту и предзащиту, мне нужно было пройти некоторые бюрократические процедуры – сдать диссертацию ученому секретарю, чтобы она проверила публикации, заключения, внедрения и всякие иные формальные требования к диссертации. И эта формальная процедура самым парадоксальным образом оказалась вторым моим шагом в мистериальные круги!.. В общем, в конце 1987 года я пришел в кабинет к ученому секретарю нашего института Татьяне Ащиной и сказал, что я сделал диссертацию. Дальше произошло то, чего я никак не ожидал.
Она небрежно швырнула мою диссертацию на стол, закрыла дверь, поставила меня к двери спиной и сказала:
– Смотри на меня!
Я уставился на ученую женщину. Ащина достала из стола две проволоки, изогнутые буквой «Г» (потом я узнал, что они называются рамками, а тогда все всем было в новинку) подходила ко мне, отходила от меня и все время приговаривала:
– Ох, ты смотри, какой!.. Ты откуда такой взялся?
– Кафедра ОМД.
– Ага, ага… Завкафедрой там Потапов ведь? А научный руководитель у тебя кто?
– Шейх-Али.
– Угу, угу… Понятно, понятно… Парень, ты иди пока, тебе позвонят.
Ладно, думаю, спорить не буду, ведь если ученый секретарь не подпишет бумагу, просто не выйдешь на защиту. И долго ждать не пришлось. Вечером того же дня произошло следующее. Позвонили на кафедру, а я был в дальнем корпусе, который возле Горного института, прибежал к телефону, мне говорят: вы должны явиться к ученому секретарю сегодня. И хотя это было довольно поздно вечером, разумеется, я явился.
Ащина велела мне сесть в машину. Я сел в ее «Жигули», мы приехали на набережную неподалеку Смоленской площади – туда, где раньше был индийский магазин «Ганг», к полуподвальному помещению во дворе. У входа стоял охранник в штатском без всяких опознавательных знаков с короткоствольным автоматом Калашникова. Это в 1987-м году-то! Охранник на меня строго посмотрел, и Ащина коротко бросила: «Он со мной!»
Я понятия не имел, куда и зачем мы идем. Помещение, кстати, не очень походило на подвальное, потому что высота потолков была выше двух метров, скорее, оно напоминало большой школьный класс. И в этом классе за партами сидело около тридцати мужчин и женщин самого разного возраста. А впереди стояли доски с мелками. За преподавательским столом сидел огромный дядька в очках с роговой оправой, наполовину лысый, наполовину лохматый. Потом-то я узнал, кто это такой. А тогда Ащина просто сказала:
– Учитель, я его привела.
Он посмотрел на меня:
– Ты кто?
– Александр Толмачев.
– В угол иди!
Я пошел в дальний угол и сел нам на стул метрах в десяти-пятнадцати от них. Этот в роговых очках, предводитель ихний, взял мел и нарисовал на доске фигуру человека, после чего обратился ко всем:
– Кто будет Сашу диагностировать?
Встает моя Татьяна Ащина, подходит к доске и проводит ладошкой по силуэту этого нарисованного мелом человечка. Сверху вниз. И я вдруг чувствую, как по мне сверху вниз ливанула горячая волна! Меня словно утюгом прогладили! Ох, ты ж, думаю, как интересно…
– Ну, что? – Спрашивает этот Учитель.
– У него есть «пробки», – говорит Ащина.
– Хорошо, – кивает Учитель. – Кто его править будет?
И тут встает такая огромная бабенция… Во мне 193 сантиметра, а она, наверное, на голову выше меня и шире в плечах раза в два. И ручищи, как две мои ладони. Подходит ко мне и говорит:
– Вставай, наклоняйся!
Как? Куда? Вот сюда!.. Встаю, ложусь животом на парту, задница торчит, ноги согнуты. Она берет и одной своей ручищей давит мне на череп, а указательный палец второй руки засовывает мне прямо сквозь штаны в задницу! Большой палец при этом кладет на копчик и дергает! У меня было ощущение, что у меня выдернули позвоночник! Звезды из глаз полетели!
– Пробок больше нет! – Громогласно заявила бабища и взяла меня за руку. – Садись пока сюда.
Я сел снова на стул, голова кружится. Ащина опять подходит к доске и также ладошкой по нарисованной фигуре проводит. И меня опять жаром сверху вниз как будто из раскаленной печи обдало!
Дальше меня подсадили к «классу» в первые ряды, и моя задача была – слушать. Оказалось, я нахожусь в школе знаменитого философа и психолога члена-корреспондента Академии наук СССР Спиркина, который в свое время организовал школу по изучению людей с необычными способностями… Я, кстати, кандидатский минимум сдавал по его учебнику марксистско-ленинской философии[40].
40 Спиркин Александр Георгиевич – советский и российский философ, доктор философских наук, член-корр АН СССР. Родился в 1918 году. При Сталине, как и положено, отсидел. В советское время участвовал в передаче «Очевидное-невероятное». В 1979–1984 годах заведовал лабораторией биоинформации при Обществе радиотехники, электроники и связи имени А. С. Попова. Утверждал, что биополе излучается живой системой и может существовать даже после ухода человека. И якобы по этому отпечатку, оставшемуся в пространстве, о человеке можно многое сказать. Разрабатывал философско-психологическую концепцию сознания и самосознания. Но так до конца и не разработал, потому что не знал физики в достаточной мере. Поэтому ждите третью книгу моей трилогии «Квантовая механика и сознание».
В общем, с того дня раз в неделю Ащина брала меня и везла на своей машине в эту школу Спиркина, в которую приходили и военные, и гражданские, и врачи, и инженеры, и ученые… самые разные люди. Вот там я убедился – то, что я раньше считал лютым бредом и шарлатанством, существует на самом деле! Они приводили больных людей, ставили им вот таким вот дистанционным образом диагноз и лечили – руками. Это было для меня настоящим открытием и отчасти шоком! Я туда ходил целый год, после чего Ащина сказала, что мне уже достаточно…
Для меня этот год оказался в мировоззренческом отношении переломным. Ведь тогда еще никто не знал, кто такой Глоба, не было еще никаких Кашпировских и Чумаков – они все пришли в конце 89-го-начале 90-го. А в 1987-м была еще полная эзотерическая целина».
Глава 3. Распахивая целину
К сожалению, многие яркие, цветные, забавные, заставляющие тепло улыбаться, а равно трагичные моменты из удивительной жизни Александра Толмачева я вынужден опускать, иначе эту книгу раздует до невообразимости. Да и не обо всем пока можно рассказывать: Саша был свидетелем и участником таких политических и экономических событий, действующие лица коих живы и при власти, что разговор о них я бы назвал преждевременным.
Ну ладно,Феня - тупой,как пробка,но я пытался проповедовать "древним душам" типа товарища Нуждаева,постижение которого в "Сфере Блоха" круче моих раз в 10. 
Послал конечно - "Много вас таких было,глупых "рационалистов с формулами",начиная от "Животного Магнетизма" Мессмера. 
"Та Сторона" - сама диалектическая противоположность понятию "Рациональность". 
Любые попытки сунуться туда с дурацкими "Формулами" - фейл! 
"Раньше душам,чтобы получить Освобождение,надо было медитировать десятки Жизней,а теперь,чтобы пересечь Океан Гарбходака (Дхармы) - нужно просто повторять имя Рамы"(с) 
